Жанр: Электронное издание
Gospodin_Velikiy_Novgorod. (sb.)
...положение, — развел он руками. — Не брать —
неловко и взять неловко, а необходимо нужно взять. Иначе, иначе дело
дрянь. Или взять... Ужасно неприятно.
Он задумался.
— Эх! Все равно... Надо взять...
Он взял со стола деньги и вдруг весело засмеялся.
Мысль его перенеслась на Дюшар.
— Неугодно ли, какой экземпляр. Потеха, да и только, но как мне везет
в нынешнем году. Черт знает, что такое. От женщин отбою нет. А ведь что во
мне особенного?
Владимир Николаевич подошел к зеркалу и стал себя осматривать с
головы до ног.
— Не знаю, право. Что их прельщает, — продолжал он далее свои
соображения. — Ну, умен, талантлив, говорят. Собой я не особенно уж
красив. Такой же, как и все, а ведь вот другим такого счастья нет. Как
любить! Все для меня отдать готовы: и деньги, и души, — самодовольно
продолжал он.
Он снова поглядел на себя в зеркало.
— Вероятно, во мне есть что-нибудь такое притягательное. Гм! Да!
Осанка есть... Уверенность в себе и всегда веселый вид.
Приятные манеры
И всегда веселый взгляд.
Шико, шико, шико,
Это все мне говорят!
— запел Бежецкий и отошел от зеркала. — Однако шутки в сторону, —
остановил он сам себя. — Чтобы я стал делать, если бы не Нинка. Положим,
не совсем красиво деньги достала. Я даже не хотел брать — противно было, а
потом подумал, во-первых, не я их у общества взял, а она; теперь, значит,
они ее, что же брезговать: к ним ничего не пристало, деньги, как деньги,
обыкновенные. А потом думаю, что все равно она промотает на украшение
шалами своей гостиной, или на сладкие пироги и чаи для гостей, которые у
ней по целым дням так с утра до вечера все чай и пьют, кто хочет приходи.
Значит, все равно прахом пойдут, а меня они спасают от беды. Человека
спасают, а не на прихоть идут. Все-таки для них благороднее.
Бежецкий захохотал и бережно положил деньги в карман.
— Так что в сущности она должна мне быть благодарна, что я взял эти
деньги. Я ее поступок облагородил.
Ему пришло в голову, что это очень похоже на философию Шмеля, и он
поморщился.
Вспомнив Бориса Александровича, он вспомнил и о делах вверенного ему
общества.
— Да... В нынешнем году я стал поопытнее. В прошлом перед общим
собранием заблаговременно не запасся деньгами, спустил и свои, и
общественные, и не помоги Шмель с отчетами, да Крюковская, тогда же был бы
мне крах. Ух, как было жутко. А теперь, через три дня заседание, надо
подавать отчеты, а у меня уж сегодня все деньги в сборе. Да-с! Теперь меня
Величковскому спутать не придется. Крепко сижу, сам черт не брат. Все
общество передо мной на задних лапках ходит. Чествуют меня и уважают.
Владимир Николаевич самодовольно улыбнулся.
Вдруг взгляд его снова упал на письменный стол. Он заметил на нем
письмо и взял его.
— Письмо от Крюковской! Эта скотина никогда не доложит. Вот и еще
экземпляр! Ну, эта, положим, не чета другим, ее ни с кем сравнить нельзя.
Остальные так... веселее живется, а эта...
Он не окончил своей мысли, распечатал письмо и углубился в чтение,
усевшись перед столом.
Крюковская уведомляла его, что приедет к нему, и просила быть дома.
Бежецкий бросил письмо на Стол и задумался.
Он стал анализировать в уме свои настоящие отношения к этой, любимой
им, женщине, так много сделавшей для него.
Он начал с мысли о предстоящем с нею свидании.
— Опять, вероятно, объяснение, — начал снова он думать вслух, — вечно
чего-то ей недостает, а мне это скучно! Уф! Тяжело становится. И отчего во
мне это? Разве не люблю? Нет, люблю и жаль мне ее, она мне дороже других,
а чего-то нет во мне к ней!
Бежецкий опустил голову.
— Наконец, я сам себя перестаю понимать, не могу разобрать моих к ней
отношений. Черт меня знает, что я такое? Или я не способен любить, потерял
эту способность? Много жил! Да нет. Ведь вот без нее мне скучно. Отчего же
при ней так тяжело. Просто душно как-то! Сознаю, что она хороший человек и
меня любит и я ее люблю, должно бы быть с ней легко, а между тем, как
вместе — вот так и хочется сбежать. Что это за дурацкая у меня натура? И
она чувствует это, хотя и не говорит. Да... страшно жаль мне и уважаю я
ее...
Он вдруг вздрогнул и поднял голову. Видно было, что новая мысль
осенила его.
— Уважаю, — повторил он, — вот, должно быть, отчего и тяжело мне
Уважаю ее, а сам не такой. Понимаю, что есть качества, за которые можно
уважать человека, а сам таким быть не могу, не умею...
Он с горечью усмехнулся.
— Да, оттого мне с ней и тяжело. Она лучше меня, я это слишком
глубоко чувствую. Та первая минута любви и воспоминание о моем унижении
перед ней невыносимы для самолюбия. Они меня оскорбляют. Зачем она такая,
а я не такой? Я часто должен скрывать перед ней мои побуждения и мысли, а
то совестно...
Он снова поник головою.
— Совестно перед ней, вот слово, вот что меня давит, душит в ее
присутствии. Ее превосходство... А при этом счастия быть не может. Каждая
минута натянута, отравлена. Нам только тогда легко с людьми, когда мы
чувствуем, что мы равны... Зачем она такая хорошая, отчего не хуже — тогда
счастье бы было для нас возможно. Она бы подходила больше ко мне. Уж очень
чиста! Как ангел, а мы люди грешные, больше чертей любим, с чертями
веселее, — через силу улыбнулся он.
— Да, хотел бы я это изменить между нами, но, увы, этого, видно, не
изменишь...
Владимир Николаевич встал и нервно зашагал по кабинету, затем прошел
в спальню, оттуда вышел, переодевшись в халат.
VIII. Дебютантка
Господин Шмель примчал, — заплетающимся языком произнес, входя в
кабинет, Аким, видимо, уже истративший данную Дудкиной рублевку.
— Разве так докладывают, азинс ты этакий! — крикнул на него
Бежецкий. — Эге, да ты, брат, кажется того... уж налимонился... —
продолжал он, глядя на Акима. — Проси...
— Чего того? Ничего я! У вас все того, как про Шмеля что скажешь. Не
велик барин, известно подстега, только умел к нам приснаститься... —
пустился старик в объяснения.
— Молчи, дурак, не твое дело. Ступай, проси, — оборвал его Владимир
Николаевич.
Аким вышел.
— Извините, Владимир Николаевич, что я сегодня второй раз вас
беспокою, — затараторил вбежавший Шмель, — но дело важное, не терпящее
отлагательства и для вас весьма нужное.
— Здравствуйте прежде всего, а потом рассказывайте, что случилось.
Садитесь.
Шмель уселся рядом с Бежецким на турецком диване.
Есть тут у меня один подрядчик знакомый, он купил на вас
исполнительный лист и я боюсь, как бы не описал все это...
Борис Александрович указал рукой на обстановку кабинета и продолжал:
— Я считал своей обязанностью вас известить об этом.
— Ах... какая гадость, — заволновался Владимир Николаевич. — Что мне
делать? Надо это уладить как-нибудь, а то это мне может повредить сильно
на выборах.
— А я вот, — лукаво засмеялся Шмель, — за вас уж и придумал, как
уладить. Вы только теперь думать собираетесь, а я почти что и устроил.
— Как же это? Говорите поскорее.
— У него есть дочь — красивая девчонка, да немножко в цене потеряла:
сбежала три года тому назад с офицером. Теперь замуж-то никто и не берет.
Отец не знает, куда с ней деваться. У нее страсть к сцене, одолела его с
любительскими спектаклями. Денег много сорит, ему и хочется устроить ее к
нам в общество, хоть на маленькое жалованье... Примите ее на сцену, а он
исполнительный лист разорвет... Могу я ему это обещать?
Борис Александрович торжествующе, но вместе с тем вопросительно
посмотрел на Бежецкого.
— Я думаю, не умеет ходить по сцене, — презрительно заметил тот, — ну
да все равно, валите. Пускай отец придет и принесет исполнительный лист, я
сделаю... Только скажите ему, что, конечно, я с него взятки бы не взял, но
если он мне сделает одолжение, то я не захочу понятно остаться у него в
долгу. Порядочные люди иначе поступать не могут.
— Хорошо-с, конечно, так и скажу-с, — отвечал Шмель.
— Не прикажите ли еще на счет отчетов, как в прошлом году,
исправить, — начал он заискивающим голосом, после некоторого молчания.
— Нет, спасибо, в нынешнем году все деньги в кассе у меня налицо, — с
гордостью произнес Владимир Николаевич, — ведь и в прошлом году все это
произошло только от моей рассеянности и неаккуратности: я выдавал на
расходы и не записывал.
Шмель чуть заметно и лукаво улыбнулся.
— Впрочем, — вдруг как бы что-то сообразив, обратился к нему
Бежецкий, — если вы мне их поможете проверить, я буду признателен, кое-что
можно будет и исправить.
— Я всегда с готовностью, — поклонился Борис Александрович.
Занятые разговором, они не слыхали раздававшегося в передней звонка,
но при последних словах Шмеля в кабинете появился Аким с визитной
карточкой на подносе.
— Госпожа Щепетович какая-то! — мрачно доложил он.
— Кто такая? — взял с подноса карточку Владимир Николаевич и стал ее
рассматривать. — Скажи, что я не одет, принять не могу.
— Уж скажу. Известно, знаю как, — буркнул Аким, удаляясь.
— Кто это такая? — обратился Бежецкий к Шмелю, все еще продолжая
вертеть поданную ему карточку. — Наверно, опять какая-нибудь любительница
на сцену к нам просится. Страшно много их развелось. Как домашний скандал
случился с барыней, побранилась с мужем — так и актриса готова.
Владимир Николаевич расхохотался.
— А вот, если барышня просится, так, наверно, после несчастной любви.
Можно безошибочно сказать, — продолжал он.
В кабинете снова появился Аким.
— Что тебе еще надо?
— Да она говорит, — ухмыльнулся тот, — ничего, что не одет. Все равно
я смотреть не стану и так, говорит, ладно. Только извольте их беспременно
принять.
— Слышите, Борис Александрович, какая? — обратился Бежецкий к
Шмелю. — Надо ее посмотреть.
— Любопытно, — ответил тот.
— Так все равно смотреть не будет? Ладно! Если ей все равно, и мне
все равно. Даже еще приятнее! Хорошенькая или старуха? — обратился
Владимир Николаевич к Акиму.
— Очень-с франтливая и субтильная барышня... На вид так, с
отвагой!.. — продолжал ухмыляясь тот.
— Ну если субтильная, да еще с отвагой, — снова захохотал Бежецкий, —
так проси.
Аким вышел.
— Посмотрим, что это за Щепе... Щепе... Щепетович, — произнес он,
посмотрев на карточку.
Дожидаться прибывшей пришлось им не долго. В кабинет уже входила
развязной, самоуверенной походкой молодая, шикарно одетая барыня, на вид
лет двадцати пяти, с вызывающе-пикантным личиком, на вздернутом носике
которого крепко сидело золотое пенсне, придавая ему еще более дерзкое,
даже нахальное выражение; из-под фетровой белой шляпы с громадным черным
пером и широчайшими полями, сидевшей на затылке, выбивалась на лоб масса
мелких буклей темно-каштановых волос. В общем, прибывшая, со стройной,
умеренно полной фигурой, красиво затянутой в черное бархатное платье,
маленькими ручками в черных перчатках и миниатюрными ножками, обутыми в
изящные ботинки, обладала всецело той возбуждающей, животной красотой,
которая так нравится уже пожившим мужчинам.
— Честь имею представиться, Лариса Алексеевна Щепетович, — прямо
подошла она к вставшему при ее входе с дивана Владимиру Николаевичу и
подала ему руку.
Тот окинул ее жадно-сладострастным взглядом.
— Извините пожалуйста, что я, не имея чести знать вас, так
настаивала, чтобы вы меня приняли, — продолжала гостья, грациозно кланяясь
Шмелю.
— Ах, помилуйте, очень рад, — продолжал Владимир Николаевич крепко
пожимая ее маленькую ручку, которую она не отнимала, — меня только
извините, что принимаю вас в таком костюме.
Он указал глазами на халат.
Борис Александрович, раскланявшись с прибывшей, с лукавою усмешкою
поглядывал на видимо растаявшего Бежецкого.
— Садитесь, пожалуйста, — продолжал между тем тот, подвигая кресло к
преддиванному столу и усаживаясь на другое, стоявшее vis a-vis.
Лариса Алексеевна грациозно опустилась в кресло, умышленно выставив
свою крошечную ножку.
Владимир Николаевич впился в нее глазами.
— Вы курите? — вынул он из кармана портсигар и подал ей, — мне
позволите?
— Merci, я курю, пожалуйста, не стесняйтесь... — игриво отвечала она,
взяв папироску.
Бежецкий засуетился, зажигая спичку и подавая ей. Лариса Алексеевна
поблагодарила, грациозно склонив голову, и закурила.
Владимир Николаевич продолжал смотреть на нее влюбленными глазами.
Она, заметив, что ею любуются, кокетливо опустила глазки.
Молчание длилось несколько минут.
— Так чем же я могу вам, Лариса Алексеевна, служить? Что доставило
мне счастие видеть вас у себя? Очень буду рад, если только мне удастся
угодить вам, — начал он, растягивая слова и продолжая пожирать ее глазами.
— Ах! Вы все можете сделать, если только захотите. Все от вас
зависит, — воскликнула она, вскинув на него глазами.
Он смотрел на нее вопросительно.
— По моим семейным делам, — продолжала она, сделав сконфуженный вид и
опуская глазки, — мне необходимо жить здесь, в городе. Так неловко... Я
желаю получить у вас в обществе место первой драматической ingenue. Я
решила посвятить себя искусству и сцене...
Она замолчала.
Он молчал тоже, продолжая любоваться ею.
— У меня так много было несчастий в жизни, — закатила она глазки и
вздохнула. — И если теперь эта последняя попытка поступить на сцену не
удастся, то я не знаю, что я должна с собою делать... просто не перенесу
этого.
— Ах, помилуйте, — отвечал он, выразительно глядя на нее, — что за
мысли! Мне кажется, по первому взгляду на вас, что вам все должно
удаваться, чтобы вы не задумали. Я крайне удивился бы, если бы это было
иначе...
— Ах, если бы это было так, — вздохнула она снова, — впрочем, я вас
ловлю на слове: теперь моя удача зависит от вас...
— То есть от меня очень немногое зависит теперь, так как у нас труппа
уже собрана, все emplois заняты... — заметил он уже более серьезно.
— Как это досадно, — сказала она после некоторого раздумья. — Нельзя
ли мне поступить хотя бы на небольшое жалованье, сверх комплекта. Я играю
всех драматических ingenues и буду вам полезна.
— Да как же это сделать? Мне бы очень было приятно помочь вам, Лариса
Алексеевна, но женщин в труппе так много, что из-за ролей ссорятся. Если
даже и поступите — играть не удастся, — совершенно серьезно ответил он.
Она опустила голову.
— Сделать это теперь в середине сезона трудно... — добавил он после
некоторого размышления.
— Вот что... — подняла она голову. — Если хотите, я и без жалованья
поступлю все равно, только примите.
Она улыбаясь глядела просительно на него и вдруг, встав с места,
потянулась через стол за пепельницей. Бежецкий тоже вскочил и схватился за
ту же пепельницу, чтобы подать ее ей.
При быстром движении их лица сошлись очень близко.
— Ну, голубчик... Устройте... для меня... Я буду вам очень, очень
благодарна, Eh, bien... Устройте... — выразительно прошептала она, еще
более приближая свое лицо к его и пожимая его руку.
— Ах, какая вы... — не досказал Владимир Николаевич своей мысли,
отскочил от нее, как обожженный, и стал ходить в волнении по комнате.
— Ах, никогда, никогда в жизни мне ничего не удается, — воскликнула
Щепетович, сделав сконфуженный вид и закрыв глаза рукою.
Борис Александрович, молча наблюдавший всю вышеприведенную сцену,
встал с дивана и стал раскланиваться с Щепетович, грациозно ответившей на
его поклон, а затем, лукаво подмигнув на нее Бежецкому, подал ему руку.
— Однако до свиданья, Владимир Николаевич. Я не буду вам мешать
заниматься делом, — подчеркнул он и вышел.
Бежецкий и Щепетович остались одни.
— Так как же? — подошла она к нему. — Можно надеяться?
Он не ответил ни слова.
— Вот что! — таинственно продолжала она, кладя ему руку на плечо. —
Если нужно, за меня вам будут платить... Только я должна быть актрисой.
Пятьсот рублей в месяц я буду давать на расходы общества, только
примите...
В это время в дверях появилась фигура глупо улыбающегося Акима.
— Что тебе здесь надо? Ступай вон! — заметил ему Бежецкий.
Лариса Алексеевна быстро сняла руку с его плеча.
Аким исчез.
— Вот что, милейшая Лариса Алексеевна, — обратился он к ней, вы
прелестная барыня, только я на это согласиться не могу — это может меня
скомпрометировать.
Он взял ее за руку.
Она с недоумением смотрела на него.
— А иначе как-нибудь, — многозначительно продолжал он, — устроить
можно. Попробуем... Я бы хотел вам помочь...
Он улыбнулся.
Она поняла его и кивнула головой.
В передней раздался звонок.
— Кто-то приехал. Вот не кстати-то... — с досадой проворчал он.
Она лукаво улыбнулась.
— Так значит, можно? Ах, как я счастлива. Просто готова весь мир
обнять в эту минуту, — схватила она его за голову и поцеловала в лоб.
Он, в свою очередь, хотел обнять ее, но она ловко вывернулась.
— А теперь прощайте, я отправлюсь. К вам кто-то приехал, да и я
тороплюсь. Приезжайте без церемонии ко мне ужинать, потолкуем. Я адрес
оставлю вашему человеку, — на ходу, смеясь, проговорила она и скрылась за
дверью.
Бежецкий в волнении схватился за голову и опустился в кресло.
IX. Врасплох
Приехавшая так некстати гостья — была Надежда Александровна
Крюковская, с которой Лариса Алексеевна и столкнулась в приемной.
— Крюковская. Вот неожиданная встреча, сколько лет, сколько зим не
видались, — радостно раскрыла последняя свои объятия.
— Здравствуйте, — видимо, умышленно холодно отвечала на горячее
приветствие Надежда Александровна, отшатнувшись от Щепетович.
— Гордячка! — прошипела та, опуская руки.
Обе женщины смерили друг друга вызывающими взглядами.
Во взгляде Крюковской почувствовалась какая-то гадливость, во взгляде
Щепетович — горел злобный огонек.
— Вы тоже к нему? — подчеркнула Лариса Алексеевна.
Крюковская вспыхнула и молча прошла мимо Щепетович.
Та проводила ее язвительно-насмешливым взглядом и, высоко подняв
голову, медленно прошла в переднюю в сопровождении наблюдавшего эту сцену
Акима.
Владимира Николаевича Надежда Александровна застала еще далеко
неоправившимся.
— От чертенок-то, — шептал он. — Ну, бабенка, должно быть, бедовая.
Огонек! Просто обожгла! Какая грациозная, прелесть! Так и ластится и
вьется, как бесенок. Надо будет к ней непременно с визитом заехать.
Он все еще продолжал задыхаться и даже поправил ворот рубашки, как
будто он вдруг ему сделался тесен.
— Здравствуй! — подошла и поцеловала его в лоб вошедшая Крюковская.
Он растерянно уставился на нее.
— Ну, целуй же. Фу, как устала. Сейчас с репетиции. Вели дать кофею.
Мою записку получил?
Он машинально поцеловал ее.
Она опустилась в кресло, подозрительно посматривая на него.
— Да, получил, — ответил он и позвонил.
Явился Аким.
— Подай кофе.
— Слушаю-с.
Аким удалился.
— Скажи, пожалуйста, — медленно начала Надежда Александровна, — зачем
сюда приехала Щепетович? Только этого недоставало. Я и не знала даже, что
она в Петербурге, да и ты почему-то не сказал мне этого.
— Да разве ты ее знаешь? — удивился он. — Я не думал. Она ко мне в
первый раз приехала. Веселая такая и очень мила. Скажи, пожалуйста, кто
она такая?
— Кто она? — нервно захохотала она. — Ну, уж извини, при всей моей
откровенности с тобой, я не решусь дать ей при тебе ее настоящее имя.
— Вот как!
— Да, мой милейший, ты поражен, не ожидал... Нет, вообрази, какое
нахальство. Встречается со мной — целоваться лезет.
Надежда Александровна с негодованием передала ему сцену в приемной.
— А к тебе она зачем попала? Просилась на сцену, что ли? — закончила
она свой рассказ.
— Просилась, — ответил он, — да тебе-то, скажи, что до нее за дело?
— Как, что за дело? — вспыхнула она. — Ты ее не вздумай принять. Без
того у нас мало делом занимаются, а при ней уж совсем одни только кутежи
пойдут. Если она будет у нас, я сейчас же уйду, да и другие уйдут, служить
с ней не станут.
Он внимательно посмотрел на нее и вдруг смутился под ее взглядом.
Это не ускользнуло от нее.
— Та, та, та, посмотри-ка мне прямо в глаза, — подошла она к нему и
взяла его за плечи.
Он отвернулся.
— Нет, посмотри.
— Полно, Надя, что еще за глупости...
— А! Так вот что... И в глаза прямо смотреть не хватает совести...
Бессовестный, гнусный волокита! Прилично ли председателю, серьезному
человеку, заниматься таким пустозвонством. Вечно только одного веселья
хочется... Ну, да ты у меня не увернешься, я тебя...
Она не окончила фразы, так как в кабинете появился Аким с кофеем,
который он и поставил на стол.
Надежда Александровна отошла от Бежецкого и присела к столу.
Аким не уходил. Он остановился у притолоки, молча улыбался и
покачивал головой.
— Эх! — укоризненно произнес он наконец.
— Что тебе надо? Чего ты выпучил бельмы? Пьяница! — обернулся
Владимир Николаевич.
— А то и надо! — передразнил его тот.
— Хорошенько его, барышня, — обратился он к Крюковской, — а то у
барина глаза-то больно завидущи. Чтобы эта тут вертихвостка, с позволения
сказать, не шлялась.
Надежда Александровна улыбнулась.
— Бесстыдники! Право бесстыдники? — добавил Аким уже по адресу
Бежецкого. — Ишь какая у нас с вами краля, а вам все мало.
Он мотнул головой в сторону Крюковской.
— Молчи ты, пьяная физиономия! — засмеялся Владимир Николаевич. — Что
это ты врешь? Ступай вон, старая бесхвостая сова.
— Я и пойду. Чего вы ругаетесь-то! Опять за сову принялись. Это за
то, что я правду сказал. Спасибо, всегда так надо. Ступай, мол, старый
пес, вон. Вас же жалеючи говорю. Что? Аль опять захотелось по старому,
бабе в лапы попасть. Опять пойдет, как бабье одолеет: Аким, Аким, денег
надо, а я вот тогда и не пойду искать и не пойду...
— Да оставь, старый черт! Не ворчи. Убирайся вон.
— Всегда так, как начнешь правду говорить, все вон да вон, —
продолжал говорить Аким, уходя из кабинета.
— Видишь, я права, — с жаром начала Надежда Александровна. — Я при
Акиме сдержалась, но теперь прямо скажу, что этого выносить не стану и при
себе терпеть другую женщину не буду. Я тебе не жена и терпеть не обязана.
Если ты осмелишься и я замечу — сейчас же брошу тебя. Что это за
бесстыдство! Но помни, я тебе еще и отомщу за себя. Жестоко отомщу!
В тоне ее голоса звучала решимость.
Владимир Николаевич, видимо, струсил.
Он подошел к ней и начал ее успокаивать, стараясь с деланной улыбкой
заглянуть ей в лицо.
— Ну, полно верить этому дураку, Надя, — поцеловал он несколько раз
ее руку.
Она не отнимала руки, но молчала.
— Пожалуйста, не сердись. У меня к Щепетович еще не может быть
никакого чувства. Я ее в первый раз и увидал сегодня.
— Знаем мы «в первый раз», — вскинула она на него глаза. — Уж ты мне
тоже, пожалуйста, розовый вуаль на глаза не надевай, я и так умею
различать предметы. Знаю твой вкус: пришел, увидел, победил. И чем скорее
и новее — тем милее и вкуснее. Настоящий гастроном в этом отношении:
непременно переменное кушанье надобно. А Щепетович, я знаю давно, какая
она птица. У Наташи Лососининой отбила мужа, он даже ей в то время нужен
не был, другой был при ней, так только, чтобы отбить.
— Удивительно у вас, у женщин, в этом отношении феодальные
закостенелые понятия, эгоизм какой-то, — отвечал он со смехом и начал
ходить по кабинету. — Почему непременно, если любишь женщину, надо
отказаться от жизни и не сметь подумать о другой женщине? Отчего не
пользоваться и не наслаждаться всем, что встречается на пути хорошего?
Приятнее, веселее бы всем жилось. Зачем друг друга стеснять и лишать
свободы? И мужчины, и женщины — живые организмы, живущие своей жизнью, а
не вещи, которые могут быть чьей-нибудь собственностью. Нам, детям
девятнадцатого века, крепостничества не надо и мы его не терпим, во всем
должна быть свобода — это знамение времени.
Он остановился перевести дух.
Она задумчиво глядела на него.
— Да и, вообще, мне кажется, — продолжал он, — притворяться и лгать в
этом отношении очень гадко; я этого не могу. Чем я виноват, что меня
прежде влекло, а теперь влечение прошло? Влечение и хорошо только тогда,
когда естественно, да иначе оно и не может существовать, его вызвать
насильно нельзя. Ну скажи, по совести, что в таком положении делать? Как
тут быть?
Он остановился перед ней и глядел вопросительно.
— В теории, пожалуй, я с тобой согласна, — медленно начала она, —
притворяться и лгать гадко, и насильно мил не будешь. Ты спрашиваешь меня,
как тут быть? Я тебе ответить на это не сумею, сама в тупик становлюсь. Я
чувствовать так не умею и для меня это непонятно.
Она провела рукой по лбу, как бы сдерживая наплыв мыслей.
— Только... если бы это случилось... Тяжело думать, — с расстановкой
добавила она после некоторого молчания.
В голосе ее слышались ноты безысходной грусти.
Он тоже казался сосредоточенным.
— Да. Это не разгаданная загадка и не думаю, чтобы кто-нибудь
разгадал ее непогрешимо верно, — серьезно сказал он.
Воцарилось молчание.
Она сидела, бессознательно глядя в пространство.
Он продолжал нервно ходить взад и вперед по кабинету.
— А потому и будем жить, пока живется, — начал он первый, подходя к
ней и целуя ее в голову. — Ну, что задумываться! Перестань. Улыбнись.
Она горько улыбнулась.
— Вот так-то лучше, — он снова поцеловал ее.
Она схватила его за руку.
— Ах, Володя, иногда мне кажется, что я счастлива, близка к твоей
душе, а порой я с ужасом убеждаюсь, что между нами есть что-то
недоговоренн
...Закладка в соц.сетях
